Стемпанк тут какой-то болезненный, лихорадочный – викторианский Лондон задыхается в дыму фабрик, а вместо привычных рабочих по улицам бродят оживленные трупы. Это не те зомби из хорроров, что хотят съесть чужие мозги, а скорее пустые оболочки с перфокартами внутри черепных коробок. Тихие, послушные, жуткие в своей монотонности. Джон Ватсон здесь совсем не тот добродушный доктор из классики, он скорее одержимый ученый, который пытается вернуть искру жизни в глаза своего погибшего друга Пятницы.
Путешествие за рукописью Виктора Франкенштейна заносит героев в самые глухие углы мира, от заснеженной России до песков Бомбея. Постоянное ощущение, что грань между душой и набором программных кодов вот-вот окончательно сотрется. Атмосфера давит – постоянные вопросы о том, где заканчивается механизм и начинается человек, висят в воздухе густым туманом.
Смерть в этом мире перестала быть финалом, превратившись в ресурс, дешевую рабочую силу. Визуал местами просто сбивает с толку своей детализацией, особенно когда дело касается механизмов и мертвых лиц, в которых будто застыло немое страдание. История движется рывками, сквозь политические интриги и личную драму Ватсона, который готов поставить на карту все, лишь бы услышать от Пятницы хоть одно живое слово, не прописанное в алгоритме. Слишком много секретов спрятано в старых чертежах, и цена этих знаний пугающе высока.
